Ночь, улица, фонарь, театр

От открытой репетиции до премьеры – один шаг.

28 марта
18:05

От открытой репетиции до премьеры – один шаг.

27 марта. Поздний вечер. Москва не спит – ночь театров не даёт ей затихнуть. Маленький Театр на Покровке, в котором, как дома, уютно и привычно, тепло и щемит сердце от чувства чего-то важного, родного. В зале – скрипка Паганини. Одна и та же мелодия, повторяющаяся несколько раз, но не позволяющая привыкнуть к себе.

Режиссёр Александр Вельмакин кажется взволнованным – все на сцене кажутся. Я смотрю на актёров, смущённых присутствием других людей на репетиции, «самой сложной её части», и понимаю – сегодня мы семья, одна большая семья: я и гости, я и артисты, я и сам театр. В этот момент я чувствую единение с ними, полное и окончательное. Отчего-то мне кажется, что я знаю их уже очень давно, что могу обратиться к ним, как к родным, и они мне не откажут. Вот они, перед нами, сильные и одновременно искренние, все без своих ролей, без всего, что составляет жизнь актёра – без тех сотен масок, без роли, без текста. В этой искренности и заключается суть открытой репетиции. Им веришь. Когда режиссёр говорит про одного из своих актёров, что он «не играет, правда грешен» – разве можно этому не поверить? Нельзя. Ведь мы сами видим это. Мы, неискушённые такой театральной откровенностью, видим. И в тот вечер это стало одной из самых главных ценностей, что я получила.

Перед нами не игра в игре – гораздо больше. Актёры вживаются в роли в тот же момент, как режиссёр даёт знак играть, мгновение – и вот уже перед нами вместо интеллигентного, улыбчивого, местами застенчивого артиста – потрёпанный пьяница, страдающий наутро с похмелья и не знающий, куда же подевался ботинок, в подкладке которого спрятаны три рубля. Особенно поразившая меня сцена взаимодействия актёра с режиссёром, актёра со зрителями, актёра со своей ролью случается совсем скоро после начала репетиции – когда Александр Вельмакин замечает, что следует быть чуть быстрее в поисках телефонного аппарата, иначе может закончиться текст, а Евгений Булдаков возмущается: «Как это быстрее, я не могу, я же с похмелья!» Вот он – момент единения со своим персонажем, которого я ждала, который могу по праву назвать вершиной профессионализма. Вот, вот, вот; и это оцениваю не одна я, весь зал, все люди, смотрящие на сцену со стороны, в буквальном смысле слова катятся со смеху. Для кого-то это может стать обычной шуткой, для нас же – поводом для восхищения. И таких сцен единения актёра с героем несколько, но особо цепляет меня ещё одна – взаимодействие Евгения Булдакова с Юрием Финякиным. Их героев, в игре столь разных и друг друга не терпящих, и их самих – уважаемых коллег, назвать одного из которых «жлобом» просто-напросто зазорно.

– Подойти, что ль, к нему?

– Не надо, я по-трезвому хорошо слышу.

– Совести у тебя нет, жлобина!

И снова – жизнь в игре. И снова восхищение, и снова аплодисменты. Ведь как иначе мы можем в театре выразить то, что переполняет душу?

В один момент, глядя на Булдакова, кто-то из зрителей восклицает: «Да это же Шариков!» – и, присмотревшись внимательнее к взъерошенному, «помятому жизнью» Евгению Владимировичу, я понимаю, что эта аналогия здесь имеет место. Потому что действительно Шариков. Потому что одновременно он соединяет в себе непосредственность, грубоватость Шарикова, энергичность, самые безумные и разнообразные идеи Бегемота и просто изворотливость человека, не знающего, где добыть эти несчастные три рубля. В дуэте с Владимиром Щербаковым эта парочка акцентирует на себе всё восхищение зрителя: я думаю, у каждого, кто смотрел на них, в мысли невольно скользнуло сравнение со столь любимыми нами гайдайскими хулиганами. Одна и та же сцена играется несколько раз. Мы видим, как важнейшей деталью становится любая вещь – будь то ботинок, который достаёт из «урны» заслуженная артистка Наталья Гребенкина, или же обычный стакан, мешающий дотянуться до телефона и набрать нужный номер.

Отдельного внимания заслуживает взаимодействие Евгения Булдакова, Юрия Финякина и Владимира Щербакова. Кажется, сцена появления скрипача в комнате репетируется дольше всех остальных, ведь в ней столько моментов, на которые надо обратить внимание: любое колебание голоса, нахождение у двери или, напротив, окна, каждый взмах смычки, даже головная боль после весёлой ночи. Всё это имеет своё особенное, едва ли не сакральное значение.

– Вы визжали!

– Кто, я?!

И с каждым разом голос Щербакова всё тоньше, праведного возмущения в нём всё больше, ощущения достоверности, правды – всё сильнее. Смотреть на это бесстрастно нельзя. И мы так не смотрим.

Репетиция заканчивается после появления на сцене ангела (или самого Бога? ответа нет), бескорыстно дающего двум приятелям сто рублей. Большего мы не видим. Дальше, по словам Александра Вельмакина, зритель получит ответ на вопрос: «Почём нынче бескорыстие?» И ведь правда – почём оно? Аплодисменты заглушают слова, на душе остаётся лёгкий флёр нетерпения, желания узнать, не читая, что же будет дальше. Почём нынче бескорыстие? Догадки есть у каждого, но желание узнать ответ, пожалуй, сильнее всего.

Я уже жду с нетерпением премьеры, которую режиссёр обещал нам через два месяца, 26 мая. Интересно увидеть, что останется от первой репетиции спустя сотню проверок, исправлений и дополнений. Но останется ли хоть что-то?


Комментарии
авторизуйтесь
чтобы можно было оставлять комментарии.
Читайте также
04 мая
16:50
Межвузовская студенческая олимпиада «Биохимия – основа жизни»
04 мая
16:45
Cпортивно-оздоровительный форум «Lime»
03 мая
16:15
Студенты узнали, как в медицине применять суперконструкционные полимеры