Пушкин в полутьме кулис: вечер вне хрестоматийного глянца

Внутренний двор Театра Всеволода Шиловского. Стрелки часов приближаются к семи, но майский вечер за стенами особняка ещё полон дневного света. В фойе, напротив, царит искусственный полумрак, подсвеченный теплыми лампами. Здесь, в канун Пушкинского дня, публика собирается на вечер с хулиганским, почти панибратским названием «Ай да ПУШКИН! Ай да знаем кто!». Зритель ещё только рассаживается, а пространство уже задает тон: никакой музейной пыли, никаких бронзовых бюстов в углах.

Запах старых кирпичных стен и едва уловимый аромат грима смешиваются в воздухе. Конферансье вечера – журналист и радиоведущий Денис Лизин появляется перед публикой не с академической лекцией, а с подчеркнуто неформальной интонацией. Задача, озвученная со сцены, проста и оттого сложна: провести зрителя по историям из жизни гения, который, как выясняется, был очень похожим на нас человеком. И судя по первым репликам, разговор пойдет о Пушкине без хрестоматийного глянца.

Пока Лизин напоминает залу известную цитату из письма Петра Вяземского, ту самую, где юного поэта в шутку называют «канальей», которая всех «задавит», за его спиной начинается безмолвное преображение. На сцену выходят актеры театра. Аутентичные костюмы: строгие фраки, изящный крой платьев, детали, подсмотренные будто бы в модных картинках пушкинской эпохи. Но статика музейных экспонатов отсутствует – ткань движется и живет.

Первый поэтический фрагмент обрушивает тишину в зале. Артисты читают текст, которому почти двести лет, но интонации намеренно лишены архаичной напевности. Здесь нет привычной декламации с завываниями, только ритм и почти осязаемая энергия слова.

После завершения первой части вечера, уже за кулисами, актриса Камилла Гайбо, поправляя тяжелую прядь волос, выбившуюся из сложной прически, и всё еще находясь в образе, делится профессиональной «кухней». На вопрос о том, в какой момент текст перестает быть архаикой и становится современным, она отвечает без паузы:

«Это происходит, наверное, еще в момент, когда я соединяюсь с костюмом... Тексты, которые мы пропускаем через себя, они в любом случае написаны около 200 лет назад, а я читаю их сегодня».

Грань между прошлым и настоящим, по словам актрисы, стирается в момент «присвоения текста», когда начинается работа с материалом.

Диалог в гримерке невольно сворачивает в гипотетическую плоскость: если бы Пушкин жил в наше время, в каком формате он бы работал? Камилла Гайбо на секунду задумывается, и в ее глазах мелькает озорной огонек: 

«Не знаю, может быть, стендап, но вполне возможно... Я думаю, он изобрел бы какую-то инновационную форму стендапа, которая бы взорвала современный мир». 

И в этом нешкольном предположении весь нерв вечера. Зритель, пришедший на спектакль, то и дело ловит себя на мысли, что известные со школьной скамьи строфы действительно звучат как новость, как острая шутка или философское размышление, произнесенное здесь и сейчас.

Ближе к финалу программы, когда со сцены звучат фрагменты «Евгения Онегина», становится ясно, почему выбор пал именно на этот роман в стихах. Актриса позже признается: это её любимое произведение.

 «Мне очень нравится форма, и мне очень нравится ритм этого материала, и темы, которые там поднимаются, они вечные, – объясняет она. Нельзя сказать, что кто-то не поймет, даже если современная молодежь прочитает полностью «Евгения Онегина». Я уверена, что поймет каждый».

Вечер в Театре Шиловского не укладывается в привычный формат поэтического концерта. Это скорее живой сеанс оптики, где зрителю выдали новые линзы. Сквозь призму живого актерского слова, в обрамлении исторического кроя и современных ассоциаций, «солнце русской поэзии» на два часа перестает быть далеким портретом из учебника. Оно становится собеседником – неудобным, остроумным, трагичным и очень живым. Публика покидает особняк в тот момент, когда за окнами окончательно сгущаются сумерки, унося с собой, судя по приглушенным разговорам в дверях, то самое чувство Пушкина, о котором говорила Камилла Гайбо, – чувство, неподвластное времени.