«Пигмалион» в футуристических тонах. Премьера в Театре сатиры

20 и 21 января в Театре сатиры прошли премьерные показы спектакля «Пигмалион» по одноимённой пьесе английского драматурга Бернарда Шоу. Виктор Крамер – режиссёр-постановщик – переосмыслил на современный манер всеми узнаваемую историю преображения девушки-цветочницы в настоящую леди.

Подробнее о спектакле в статье Александры Соколовской:

В греческой мифологии Пигмалион – скульптор, создавший прекрасную статую и влюбившийся в неё. В пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион» учитель фонетики Генри Хиггинс очаровывается своей ученицей, некогда грубой и небрежной цветочницей Элизой Дулитл, превратившейся в настоящую герцогиню.

Говоря о драматурге Бернарде Шоу, первое слово, которое приходит на ум – ирония. При том неважно, в каком именно жанре работает автор: его глубокая ироничность, направленная на закоренившиеся предрассудки, с заботой и вниманием к читателю (зрителю) выявляет то, что принято не замечать и отвергать как неуместное. Его «насмешки» над укладом общества настолько точны, что считываются не только в Британии – откуда родом драматург – но и во всех европейских странах, они настолько остро представлены, что во многом не теряют актуальности и сегодня.

Вопрос, который стоит перед любым режиссёром, решившим ставить «Пигмалиона» в наше время, заключается в том, как в этой всем известной истории обнаружить то, что у современного зрителя вызывает максимальный отклик. Негласное разделение социальных слоёв Англии начала XX века на «низшие» и «высшие» может волновать своей исторической несправедливостью, но не  способно быть той самой движущей силой, оживляющей спектакль сегодня. Поэтому режиссёру крайне важно попадать в контекст дня: что и делает Виктор Крамер в своей интерпретации «Пигмалиона».

В постановке Крамера удивительным образом на первый план выходит сценография. У звука, конструкции декораций и проекций есть свои роли. Местами они ведущие. Сцена говорит со зрителями наравне с актёрами. В основе всего стоит образ огромных фонографов, которые не только захватывают весь звук пространства театра, но и буквально становятся местом действия событий. Маленьких граммофонов и фонографов на сцене десятки. Они служат напоминанием о тысячах звуков и множестве судьб, хранящихся в них.

Виктор Крамер выступает также в роли художника-постановщика. В своём решении он уходит от классической передачи стилистики интерьеров домов английской интеллигенции начала 20 века.  Художник отдаёт предпочтение футуризму. Это в некоторой степени создаёт новые правила игры для актёров. Оформление сцены содержит в себе много ирреальных мотивов, и – соответственно – герои этого мира могут существовать по вычерченным иллюзиями и ассоциациями канонам.

Художник по костюмам, Мария Боровская, создала эскизы, ставшие лаконичным компромиссом между английской викторианской и современной модой. Это решение гармонично сочетается с футуристическим слогом самой постановки.

Новое визуальное прочтение «Пигмалиона» с его уместным нагромождением различных приборов и механизмов предполагает переосмысление под эту атмосферу героев пьесы. Было бы нескладно, если бы они не обрели новую пластическую и речевую аутентичность, подстроенную под неординарное пространство. 

Как эту задачу решает режиссёр?  Во-первых, он меняет фонетическую «игру», задуманную драматургом, на «игру» лексическую. Элизу Дулитл (Ангелина Стречина) выдаёт не столько акцент или говор ( в случае русским языком, например, это более узнаваемо), сколько её сленг и жаргонизмы. Утрированность интонации созвучна гиперболе декорации-фонографа, увеличенного в десятки раз в размере. Чтобы вычленить слаженную интонацию и чистую речь Генри Хиггинса (Сергей Чонишвили), актёр – в свою очередь – избегает любого речевого преувеличения. Он, как и полковник Пикеринг (Сергей Климов) говорит хрестоматийно. Здесь нельзя не отметить удачный подбор актёров, так голос Сергея Чоношвили максимально узнаваем российскому слушателю и во многом воспринимается как эталон речевой грамотности и выразительности. Во-вторых, пластическое существование адаптировано под героев подобно речевому. Элиза до своего «превращения» в леди и её отец – Мистер Дулитл (Сергей Серов) – до его перехода в другой социальных класс, в своих движениях гротескно небрежны и резки, в то время как герои «высшего общества» предельно продуманы и реалистичны, оттого и органичны. Это удачная находка Сергея Землянского – режиссёра по пластике.

Всё строится на противопоставлении. Наиболее ясно это становится в последних сценах, когда мы наблюдаем за речевым и пластическим преобразованием Миссис Эйнсфорд Хилл (Ольга Суркова), её сына – Фредди (Максим Финогенов) и её дочери – Клары (Александра Мареева). К концу спектакля эти герои заражаются как вирусом уличном сленгом, на нём ругаются между собой, на нём же пишут стихотворения с признанием в любви, а если точнее – читают реп.

Актёры в своём исполнении преимущественно попадают  в задуманную режиссёром «партитуру» роли. Перед ними – в частности перед Ангелиной Стречиной –  стоит сложная задача – представить честный гротеск, не переигрывая. Пока, всё же, есть эпизоды, где они переступают границу естественного преувеличения. Хочется верить, что сыгранность спектакля – которая приходит со временем –  полностью устранит этот недочёт.

Сцена, которую хотелось бы выделить отдельно, открывает второй акт. Она – одна большая метафора преобразования Элизы. В ней Ангелина Стречина стоит на полусфере, амплитудно раскачивающейся из стороны в сторону, подобно игрушке-неваляшке. Здесь особая атмосфера: полуночный освещение, подчёркивающее воздушность и лёгкость развивающего белого платья, выразительная хореография рук, отражающая духовные метаморфозы героини, цикличное движение, ставшее своеобразной аллегорией танцев на балу и сменяющих друг друга диалогов, а также сидящие в огромных фонографах, по-детски восхищающиеся результатом своего эксперимента полковник Пикеринг и Генри Хиггинс. Своим настроением сцена чем-то напоминает картину Пабло Пикассо «Девочка на шаре», такая же изящность линий, таже грациозность и невесомость.

Помимо введённого в реплики героев сленга оригинальный текст Бернарда Шоу изменён в репликах Миссис Хиггинс (Алёна Яковлева). У этой роли свой нарратив: она обобщает комедийно-трагедийную линию любви. У Алёны Яковлевой есть свой монолог-рассуждение на тему чувств, в котором разрушается четвёртая стена. Зритель становится участником «мысли» о противоречиях в отношениях между мужчиной и женщиной. Текст написан самим Шоу. Он по-своему драматичен, по-своему сатиричен. Но главная его ценность – он про то, что будет волновать абсолютно все поколения. Именно такую ниточку протягивает режиссёр от оригинальной истории пьесы к современным реалиям. Именно так он подчёркивает актуальность истории.

Имиджмейкеры (Хиггинсы) и их подопечные (Элизы) в нашем современном обществе, в мире глянцевых журналов и социальных сетей –  не редкость, как и истории кардинальных внешних и духовных изменений человека. И всё же в этих метаморфозах наибольший отклик нас вызывает самоё простое и самое сложное одновременно: чувства. Поэтому, завершить статью хочется диалогом Элизы и Хиггинса из самой пьесы «Пигмалион»:

« - Когда соскучитесь по мне, можете завести граммофон, — по крайней мере без риска оскорбить чьи-нибудь чувства.

- В граммофоне я не услышу вашей души. Оставьте мне вашу душу, а лицо и голос можете взять с собой. Они — не вы.»